Меню
16+

«Маяк Севера» – общественно-политическая газета Туруханского района Красноярского края

Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 22 от 08.04.2020 г.

МЫ ДОЛГО, МОЛЧА, ОТСТУПАЛИ, ДОСАДНО БЫЛО….

Автор: Владимир Чалкин

Известно, насколько неудачным было для нашей страны начало Великой Отечественной войны. Одна катастрофа следовала за другой. На шестой день войны немцы были у Минска. А размеры потерь…

К концу 1941 года около трех миллионов советских воинов оказались в фашистском плену. К декабрю, когда, сжавшись пружиной под Москвой, советские армии готовились к первому, масштабному и успешному контрнаступлению, от первого стратегического эшелона войск, встретивших войну на границе и в приграничных районах, осталось не более восьми процентов. В числе тех, кто в первый день воочию увидел и испытал, что такое война был и наш земляк Петр Михайлович ДАВЫДОВ. Сегодня он делится с читателями о тех испытаниях, которые ему и его товарищам пришлось выдержать в трагическом сорок первом, а также в не менее неудачном для страны весеннее летнем периоде сорок второго.

«В отличие от многих моих земляков, — начинает свое повествование Петр Михайлович, — после нападения на нас Германии, мне не нужно было призываться в армию. К 22 июня 41-го я уже почти два года носил военную форму. Вообще то, я должен был уйти на службу в армию не в тридцать девятом, а в тридцать восьмом году. Однако по ряду обстоятельств в Туруханск на призывной пункт я прибыл с опозданием и получил отсрочку. Работал я в то время в Янов Стане начальником радиостанции. Получив повестку, стал готовиться к отъезду, уведомив об этом начальника узла связи. Однако он мне протелеграфировал о том, что мне нужно выехать только после того, как меня сменят. Время уходило, а смены не было. Тогда я принимаю решение выезжать в Туруханск, не дожидаясь смены и разрешения на то начальства. Служить в Красной Армии считал своим долгом, а кроме того, за неявку даже не по своей воле, меня военкомат мог зачислить в число, уклонившихся от службы и отдать под суд. Тогда с этим было строго. Время было летнее, Турухан обсох, катера не ходили. Печать, документы взял с собой, ключ от радиостанции отдал брату и на ветке поехал в Туруханск. С берега сразу в военкомат. У нас своего военкома тогда не было. Призывную кампанию в район проводил Игарский военком. Ему- то я и доложил о своем прибытии. При этом выяснилось, что опоздал я на девять часов. От меня потребовали объяснительной. А я понятия не имею, как ее писать. Пошел в отдел ГПУ там работал мой знакомый Коля КОРЯКИН. Объяснил ему ситуацию. Он помог правильно подготовить документ. В нем подробно обо всем написал. Военком ознакомился с объяснительной, согласился с доводами, предоставил мне отсрочку, но выезжать из Туруханска запретил. Здесь я и проработал радистом в узле связи до сентября тридцать девятого года. Службу до июня сорок первого года пришлось нести в Забайкальском военном округе, в тридцать восьмом полку сто девятой мотострелковой дивизии. В армии, как и на гражданке, был радистом. В июне сорок первого несколько дивизий, в том числе и нашу, командование Красной Армии перебросило на Запад. Прибыли мы в г. Бердичев, это недалеко от Киева, в шесть часов утра 22 июня. Здесь разгрузились и выехали в летний лагерь, он находился недалеко от города. Приехали туда, где-то около одиннадцати часов и в это время началась бомбежка. О том, что немцы рано утром начали войну мы еще не знали. Так вот, когда началась бомбежка, к нам радистам, прибегает командир полка и приказывает распечатать радиостанцию. Начальник полковой радиостанции Степан Васильевич МУРАВИК отвечает ему, что без разрешения особого отдела он этого сделать не может. Командир вытаскивает пистолет и говорит нашему начальнику, что если приказ не будет выполнен, он его пристрелит. Радиостанцию, настроили ее и немного погодя услышали выступление Молотова, из которого мы и узнали о нападении фашистской Германии на нашу страну.

Лично я, да и многие в дивизии знали, что войны с Германией не избежать, и все же бомбежка вызвала очень большую суматоху в лагере. Она то и стала первой страницей в моей фронтовой биографии. Тогда- то я увидел страшные картины, которые несет с собой война и, прежде всего смерть людей. Много тогда наших погибло. Были тогда и необычные ситуации они тоже приходят на память. Когда немцы стали бомбить все стали разбегаться. В лагере было много магазинов. Так вот, стоят магазины с полными прилавками. А вот продавцов нет, нет и покупателей. Казалось бы, подходи и бери все, что нужно. Однако нам, конечно, было не до этого.

Прошло немного времени после бомбежки, и нашему полку поступил приказ о наступлении на город Острок. Он находится в Западной Украине. 24 июня мы подошли к городу и сходу приступили к его взятию. Тогда- то я впервые увидел немцев. Правда, это были не основные части, ведущие наступление, а десантные подразделения. Они захватили город, освободили из тюрьмы заключенных поляков, а их было довольно много, вооружили их и организовали оборону. Помню, при подходе к городу мы увидели большую группу детей. Они подошли к нам, посмотрели на наше подразделение и побежали обратно. Было в этом, что-то подозрительное и мы решили их задержать. Когда стали с ними разговаривать, выяснили, что они по приказу немцев за обещанные им подарки, исполняли роль разведчиков. За шесть часов нами город был практически освобожден. Оставалось овладеть тюрьмой и церковью. Сделать этого не удалось. Пришел приказ срочно отступать, так как возникла угроза нашего окружения. Стали уходить , а немцам стали помогать жители города, стреляют по нам прямо из домов. А мы не только не отвечаем, но и раненых с собой не берем. Приказ был отступать не останавливаясь. До сих пор не могу забыть, как наши раненные солдаты, зная, что мы их с собой не можем забрать, просили нас, их пристрелить. В городе досталось и мне. От осколка гранаты спасла каска. После такого попадания я два дня ходил практически глухой. Отступали мы сначала к Житомиру, от него к Белой Церкви, затем к Черкассам, а от Черкасс – к Кременчугу. У Кременчуга оборону держали почти месяц.

Во время оборонительных боев наша дивизия зарекомендовала себя очень хорошо. Среди личного состава пошли разговоры о присвоении ей в ближайшее время звания гвардейской. Достижения наши не были случайны. Дивизия, в которой мне довелось служить, была по уровню боевой и политической подготовки одной из лучших на Дальнем Востоке. Однако, носить почетное звание ей так и не довелось. Немцы прорвали оборону, и нам вновь пришлось испытать горечь отступления. Стали отходить на Полтаву. При отступлении дважды попадали в окружение.

Под Полтавой немного задержались. Наше подразделение охраняло деревню, названия не помню. Стояли крепко. За оборону меня представили к ордену Красной Звезды. Однако, получить награду так и не довелось. Немцы прорвались на других участках, обошли нас. Очередное попадание в окружение. Из него с боями мы выходили на Харьков.

После падения Харькова в октябре сорок первого отошли на юго-восток к городу Чугуеву. Не далеко от него, в деревне Волоско-Балаклеевка и зазимовали. Так что, весь сорок первый, если не считать небольших задержек, прошел в сплошных отступлениях. Почему это произошло? Считаю, что вина лежит на командовании. Ведь знали о том, что войны не избежать и все равно оказались к ней совершенно не готовы. Военные действия начались, обстановкой никто не владеет. Из-за незнания ситуации, один из батальонов погиб почти полностью. Лишь два человека остались живы. А сколько погибло от своих? Однажды при отступлении командир полка получил приказ вести огонь по своим подразделениям, тем, что находились в близи от немецких частей и ,по сути прикрывали наш отход. Почему был отдан такой приказ? Возможно, командование боялось, что подразделения попадут в плен, а возможно, были и другие причины. Не знаю. Только наш командир такой приказ отказался выполнять и застрелился. Не выдержало такого приказа и больное сердце нашего замполита. Вскоре, после получения такого приказа он умер. Сейчас стало известно о том, какие большие потери мы тогда понесли, да что там цифры мне все это пришлось видеть и пережить. Закончится бой, и снова задаешь себе вопрос, как же это опять остался жить, а надолго ли.

Когда под Харьковом положение стабилизировалось, мы надеялись, что к весне немца погоним обратно. Однако, произошло тоже самое, что было вначале войны. После того, как провалилось наше наступление на харьковском направлении, опять, как и в сорок первом, пришлось спешно отступать. Порядка не было, да его не могло быть. С воздуха защиты нет, танков нет, машин тоже нет. Опять огромные потери. Страшное было время.

Отступали на Сталинград. Подошли к Северному Донцу, спешно стали готовиться к переправе. Только не успели. Немцы подогнали танки, и давай нас расстреливать. Я получил приказ уничтожить полковую радиостанцию. Мы ее сначала расстреляли, затем облили бензином и подожгли, остатки утопили в реке. Тоже самое, проделали с шестью батальонными радиостанциями. Утопили и двенадцать километров кабеля. Тогда спасались кто как мог. Я переправился со Степаном Васильевичем МУРАВИКОМ, командиром нашего взвода. Чтобы легче было плыть, сняли форму и переправлялись в нижнем белье. Оружие, а у нас были наганы, привязали к телу. Я плавал неважно, Степан Васильевич помог. На берег вышли, метров сто прошли, встречает нас взвод автоматчиков, во главе которого три офицера. Задержали они человек сто. Построили всех. Последовала команда, у кого нет оружия, выйти из строя на три шага вперед. Вышло человек 12-15. Их заставили копать могилы, а потом на наших глазах расстреляли. Потеря оружия тогда считалось изменой Родине.

После встречи с заградительным взводом, двинулись мы к Серафимовичу. В этом городе остаткам нашей дивизии приказано было собраться. До города дошло всего около ста двадцати человек, в основном командный состав. Приказали нашей группе занять возле города линию обороны длиной в десять километров. А разве можно с этим количеством личного состава с четырьмя пушками удержать линию обороны такой длины? Когда немцы вышли на наш участок, прервалась связь. Меня с командиром нашей роты отправили в штаб дивизии, который находился в Серафимовичах, с донесением об обстановке на нашем участке обороны.

До штаба добрались благополучно, доложили все как есть. Было тогда уже поздно и нас оставили до утра. Рано утром отправились обратно. Только из города вышли, немцы. Нас сразу обоих ранило, меня ранило в ногу. Командира моего немецкие автоматчики тут же добили, а я притворился мертвым. Когда немцы ушли, отполз, в сторону с дороги. Было жарко и очень хотелось пить. Вижу, бежит мальчишка. Я его остановил. Спрашиваю, есть у него мать, он отвечает есть. Я попросил его, чтобы он ее позвал. Она пришла и спрашивает, что мне нужно. Я стал просить ее спасти меня. Они вдвоем оттащили меня в огород и спрятали в траншее. Вечером перенесли меня в дом. Обмыли, перевязали, форму сожгли. С первого по восемнадцатое августа я находился у них. За это время немцы и румыны несколько раз заходили в дом и интересовались мной. И каждый раз моя хозяйка со слезами на глазах убеждала их, в том, что я ее сын, а ранен случайно, когда во время стрельбы находился на улице.

18 августа немцы начали отправлять в Германию население города. Отправке подлежала и Агриппина Ивановна КИРСАНОВА, так звали мою спасительницу. Она оставила мне немного крупы, хлеба, принесла воды, дров и, взяв, двоих детей ушла. Я тогда не только ходить, вставать не мог. Лежу, и жду, когда придут немцы и пристрелят. Однако к вечеру этого дня она вернулась домой. Оказалось наступление наших войск сорвало намерение немцев.

Сразу после возвращения Агриппина Ивановна повезла меня в поликлинику. Там, таких как я уже находилось девять человек. Об этом мало кто знал. И все же одна санитарка выявила одного из нас и донесла немцам. Его расстреляли. Забегая, вперед скажу, расстреляли и ее. Сделал это наш офицер, помню в звании майора, после того как отыскал ее, когда наши освободили город. В поликлинике мы находились до 27 августа. В этот день в город пришли наши части. Нас отправили в госпиталь, где мне сделали операцию. Врач мне тогда сказала, что задержка хотя бы дня на два, и меня нельзя было бы спасти. После операции меня отправили в г. Камышино, а оттуда поездом в Томск. Вообще то, меня должны были эвакуировать на пароходе. Я отказался на нем ехать, так как чувствовал, что долго на нем не проеду. Как думал, так и произошло. Пароход отплыл от города не больше десяти километров и его разбомбили. Погибли почти все.

Сняли с поезда меня в Томске из-за моего плохого состояния. Сделали вторую операцию. Хирург сказал, что я отвоевался. Прописали мне костыли, и в декабре сорок второго года я отправился домой.

12 декабря приехал в Красноярск. Здесь мне пришлось задержаться на двенадцать дней, не на чем было вылететь. В городе я встретил Пашу АРЕФЬЕВА. Он мне помогал, двигаться на костылях было очень сложно. На Туруханск вылетели 24 декабря. И здесь без курьезов не обошлось. По пути следования должны были произвести посадку в П-Тунгуске, но аэропорт нас по метеоусловиям не принял. Пришлось самолету идти на Ворогово. Посадку произвели, а вылететь в Бор после того, когда погода стала нормальной, не можем. Бензин кончился. Девять дней ждали завоза топлива. Так, что Новый год встретили в Ворогово. Лишь пятого января добрался до дому. После госпиталя полтора года ходил на костылях. Работал, как и раньше по специальности. А, чтобы удобно было сидеть за радиостанцией, изготовили для меня специально стул. В сорок четвертом году уехал работать в п. Мирное. Там и встретил День Победы. Когда стало известно об окончании войны, я вытащил на улицу репродуктор, и гонял по нему передачи до тех пор, пока аккумулятор не посадил. Мне за это начальник узла связи выговор объявил.

Мне, к сожалению, не пришлось участвовать в победных сражениях, время моего участия в войне было связано с постоянными отступлениями. Но и тогда я и мои товарищи считали: то, что с нами происходит, временное явление и верили, что победа будет за нами. Уже тогда мы фашистам дали понять, что Россия не Европа. Все ли так верили как я? Конечно, нет. Помню на наши позиции, когда держали оборону под Кременчугом, ворвался немецкий танк, так четыре человека с поднятыми руками и криками, что наши приехали, кинулись к нему. Мы их вместе с танком расстреляли.

К сожалению, после войны мне пришлось длительное время отстаивать свое имя. Дело в том, что вместе с моим возвращением домой пришли слухи о том, что я был у немцев в плену и находился на излечении. Я ведь даже был исключен из партии за это. Пришлось искать А.И.КИРСАНОВУ и тех людей, которые работали в поликлинике и тех солдат, которые в поликлинике находились вместе со мной. Пришлось даже выезжать в Серафимович. К счастью, мне удалось сделать все. Разыскал я и свою спасительницу и очень важного другого свидетеля-Дмитрия Константиновича КУЧУКОЕВА, видного в тех краях подпольщика».

С Петром Михайловичем ДАВЫДОВЫМ, готовя этот материал, я встречался в июне 1991 года, накануне 50-летия начала Великой Отечественной войны. И хотя годы делали свое неумолимое дело, он был бодр, подвижен, много времени проводил с внуками. Ему было не безразлично, что происходило у нас в районе. И, конечно, ему каждодневно вспоминались те трагические и теперь, уже далекие фронтовые: сорок первый и сорок второй годы. Впрочем, понять это можно. Ведь это его судьба.

Июнь 1991 года

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

17